Моей маме Ольге Семеновне посвящаю
Павел широко шагал и чувствовал, как все в нем наливается силой от ходьбы, от этого гулкого, без единой капли дождя сентябрьского полудня.
Попрощавшись с водителем лесовоза, «подбросившим» его к лесному озеру, он вышел на тропу, ведущую к поселку. Дышалось легко, он смотрел вокруг и радовался. Павел любил лес, дорогу, озеро. Охоту любил не ради добычи — он открывал для себя новые места в лесу, живописные, словно на картинах художников. А еще радовался встречам с интересными людьми, новым знакомствам.
Павел вышел к поселку, который и поселком в полной мере не назовешь — так, дворов 15-20. Был сентябрь, но жара стояла такая крутая, что идешь и млеешь. У первого бревенчатого домика с потемневшей шиферной крышей он остановился: под роскошной грушей с краснобокими плодами возвышался на высоком срубе колодец. Под грушей сидела и вышивала сорочку, низко склонившись над шитьем, старушка.
— Нельзя ли у вас напиться? — спросил мужчина.
— Если бы нельзя, так для чего мне тут и жить было бы! — она быстренько поднялась, положила шитье на траву и клубочком покатилась в дом за кружкой.
Женщина была сильно сгорбленная, седые волосы собраны на затылке в «гульку». Павел вытащил ведерко, она подала кружку.
— Пей на здоровье, милок, в такую жару разве не устанешь, — она смотрела на незнакомца снизу и мудро улыбалась, как улыбаются лишь старенькие и дети.
Вместе с водой Павел вытащил из колодца три груши.
— Сами что ли падают в воду?
— Какая сама упадет, а то и я брошу, чтобы остыли. Вот скоро школьники пойдут домой, так все до одной вытащат, лакомки маленькие. Угощайтесь на дорогу да ловите еще, а то горячие они не такие смачные, — она снова села под грушу и взялась за вышивку.
Павел присел рядом на траву. Познакомились.
— Лизавета я, а зовут меня все просто Антоновной, отец, значит, был Антон…
Медленно, нараспев она поведала о том, что и колодец, и груша — это подарки, которые оставил ее первый муж Иван. Пришла «похоронка», мол, погиб в первые дни войны на литовской границе. А она на сносях, молоденькая, и он молоденький, как проводила, так больше и не видела.
— До самой смерти этот подарок мне от него — груша родит, колодец не мелеет, вода близко… Любила я его… — Антоновна замолчала и еще ниже наклонилась над вышивкой, и Павел заметил, как у старушки задрожали губы.
Но жизнь продолжается, и посватался к Лизавете пришедший с войны инвалид. Был он младше ее, ковал в кузнице.
— Выйдешь, бывало, во двор и слышишь его молоточки… Уж и не очень годился для работы, а ковал. Потом плохо ему, плохо враз сделалось… Люди мне сказали, бегу к кузнице, а его уже навстречу бездыханного несут… — старуха опять замолчала, шевеля губами.
Павел удивился: шила она без очков. Он спросил, хорошо ли она видит.
— А так, как и смолоду, — не поднимая головы, ответила старушка. — Правда, когда мне было семьдесят или семьдесят пять, плохо видела, так сосед мой, Тимошка, царство ему небесное, очки мне из города привез. А теперь вижу, как девка, — она тихонько хихикнула и как-то уютно закивала над красными крестиками на сорочке.
— А сколько ж вам сейчас? — осторожно спросил Павел.
— Так если по-моему, то без одного — сто. А если б кто пограмотнее прикинул, то, может, и сто с хвостиком набралось. Давно живу, не помню уже, с каких пор… Двух мужей, своих голубчиков, пережила… Скоро и я к ним пойду… Подружки мои уже там… Пойду, похожу там, всех проведаю, приветы передам от сыночков, внучат и правнуков. Я ж им по ребятенку родила… — Антоновна опять замолчала, а потом тоненьким дрожащим голосом вывела: «Среди зноя и пыли мы с Буденным ходили / На рысях на большие дела…» Эту песню любили мои родители, а как пели! Голосистые были… Может, и с ними там встречусь, — она подняла глаза к небу.
Далее Павел узнал, что старший сын Антоновны отслужив в армии, по комсомольской путевке уехал на БАМ, там женился да и остался, уже на пенсии. А младший в городе живет, историю в вузе преподает. Приезжают, зовут к себе жить.
— Да как же я отсюда уеду? Здесь 42 года в совхозе проработала, здесь все мое — колодец, груша… Я не жалуюсь, пенсии хватает. Лишь бы войны не было, отой большой, германской… Завидуют они нам, вот и лезут к нашим границам, вражьи дети, — повысив голос, проговорила она и как-то грустно засмеялась.
— Себе вышиваете? — прервал разговор Павел.
— Себе, моя деточка, я уже все вышила, людям. Пусть носят да вспоминают бабку Лизавету…
Падают вокруг старухи желтые, красноватые груши — гуп-гуп-гуп — мягко в траву падают. Горячие. Она откладывает шитье, собирает их и бросает в колодец… Красные крестики играют на солнце…
Павлу не хочется уходить, слушал бы и слушал мягкий тихий голос Антоновны, смотрел бы в ее помолодевшее от воспоминаний лицо, дышал бы тенистой свежестью под грушей…
Когда шел со двора, бабушка Лизавета всовывала в карманы Павлу горячие груши — не помешают в дороге, а за ними шел красный петух и по-хозяйски созывал курочек: токо-токо-токо.
…Пришлось как-то Павлу побывать в том поселке еще раз. Цветет под звездами груша бабушки Лизаветы, чернеет зеленым мхом крыша на низеньком домике, а в окнах ночь…
Неужели ушла Антоновна? И вдруг: токо-токо-токо — петух в сарайчике за грушей, а в дверях — маленькая, сгорбленная Лизавета. Приложив козырьком ладонь к глазам, она долго вглядывалась в пришельца, а потом радостно воскликнула:
— Пашенька, я узнала тебя… Вот, живу еще, управляемся с петушком…
— Живи, матушка, живи, родная! — а про себя подумал: «Ангелочек, истинный ангелочек, крылышек только нет…»
Радость вперемежку с грустью поселилась в душе Павла, он чувствовал себя окрыленным от встречи со старушкой, с человеком, прожившим долгую жизнь, но не утратившим доброты, мудрости, щедрости души.
Тамара Юпилайнен.
