Не предполагал Степан Беняш, что на пятьдесят шестом году жизни ему придется развестись с женой. И можно сказать, что по глупой случайности.
Степан не мог сидеть без работы, ему всегда надо было что-то делать: мастерить, копаться в саду или на огороде. Хозяйственный был мужик. Вот и докопался: переломился черенок у лопаты — старый уже был. И решил Степан под вечер съездить в лесок, что неподалеку от поселка, и вырубить новый. Долго искал подходящее деревце, забрел в самую чащу да и наткнулся на жену свою Дарью с каким-то то ли шофером, то ли комбайнером, из тех, что в уборке приезжают помогать. Шофер или комбайнер рванул меж деревьями — Степан не успел даже лица рассмотреть, а Дарья осталась. Сидела в траве на прошлогодних листьях, прижав руку к расстегнутой кофтенке, и смотрела на мужа хмельными от недавней любовной утехи глазами. Степан привел ее домой под конвоем — с топором на плече. Молча привел. А дома, несмотря на то что был он мужиком мелкой породы, побил Дарью. Первый раз побил, хотя она оборонялась: царапалась и даже кусалась. Не столько бил Степан, сколько кулаками размахивал. Потом метался по комнате в разорванной на плече сорочке, исцарапанный, дрожащими руками прикуривая папиросу.
— Вон! Во-он! — слышали соседи повизгивающий визг Степана.
Слышно было, как Дарья сквозь плач что-то выговаривала мужу. Плакала скорее от жалости к себе, чем от боли. Не испугалась она этого «вон». Метнула глазами на мужа:
— Сам во-он!
Степан остолбенел. Его Дарья, которую он любил, ограждал от всякой работы по дому, мол, сам управлюсь, сидела на полу в изодранной кофте и упрямо смотрела мимо него куда-то в угол.
— Сла-бак! Даже жену поколотить не можешь как следует. Куда тебе!
Если бы она не сказала такое слово, Степан, может, и стерпел бы, простил, как бывало раньше. Он и прежде знал за женой грешки. Правда, на «горячем» не застукивал, как сегодня, но люди передавали. То шла из райцентра с каким-то приезжим, с обеда шла до вечера, хотя райцентр за бугром, мол, автобус не захотели ждать, вот и пошли пешком… Что ж тут такого! То в молодом лесочке маркировала саженцы — работала лесотехником — да отлучилась с лесником на часок, мол, воду ходили пить на Ламбину гору. Что ж тут такого!
Не виновато, а вызывающе, даже с презрением произносила это «что тут такого!» и смеялась, прищурив глаза, каким-то деланным смешком…
Была Дарья не красавицей, но что-то в ней было притягательное, мужики засматривались на нее — Степан это замечал смолоду и гордился, что ему досталась такая краля, а не кому-нибудь другому. Любил он ее, баловал подарками: то сапоги французские замшевые из райцентра привез, то приглянулся жене костюм джерси в лесхозовском магазине, дорогой, в единственном экземпляре, не всякому по карману.
Дарья не то чтобы была «тряпичницей», но любила красиво одеваться и пройтись там, где побольше мужиков собиралось: у клуба, поселкового совета, конторы лесопункта в день зарплаты. Она проходила через их толпу, царственно подняв голову, и мужики затихали, провожая Дарью с раскрытыми ртами и многозначительными улыбками… На лесной же делянке, где мужиков всегда было в достатке, громче всех слышался ее хохот…
Сын Степана и Дарьи давно закончил школу, поступил в мореходку и уже на практике ходил в море. Домой приезжал редко.
Степан вспомнил, что в начале их знакомства Дарья первая обратила на него внимание — пригласила в клубе на «белый танец». «Молодюсенькая», — отметил про себя Степан. Она без умолку о чем-то щебетала, а потом он проводил ее домой. Встречались недолго, вскоре поженились. Вернувшись из армии, Степан еще долго носил солдатскую форму, и Дарье это нравилось. Она не была капризной белоручкой, многое умела делать, многому научила бабушка, заменившая им с сестрой умершую маму.
Все у них было ладно, жили в согласии. Дарья заочно поступила в лесной техникум. А после рождения сына вышла на работу. Степан помимо основной работы — был он механиком в гараже лесопункта -подрабатывал, славился хорошим кровельщиком, а это недешево. Нанимался крыть дома железом даже в соседних поселках. Семья жила в достатке. Сын учился прилежно, родителей в школе ставили в пример…
Когда же это случилось? Почему он не замечал, или не хотел замечать? Она частенько ездила к сестре, оставляя сынишку со Степаном, хотя та просила привезти племянника, ведь видела его, когда из роддома выписали — конечно же, подрос уже, но Дарья сына не брала. К сестре ли она ездила?
Раньше, когда Степан в чем-то подозревал Дарью, она не говорила с ним таким тоном, не бросалась уничтожающим словом. Кроме своего «Что ж тут такого!», ничего не говорила. И Степан, бывало, выпив после ссоры, подобрев, гордый от своей власти над женой, величественно, как султан, приобнимая ее, бросал: «Ладно, живи, прощаю! Но чтоб была у меня ш-шелк-ковая»…
Степан долго стоял посреди комнаты, уставившись на Дарью. Он ждал, что она вот-вот поднимет на него молящие глаза и покаянно заплачет, как это бывало раньше, но женщина упрямо молча смотрела в угол.
— Значит, так? Значит, я — вон? Я — слабак? Ага! Ну что ж… Тогда оставайся лавка с товаром, как говорится…
Степан засуетился, подошел к шкафу, распахнул его, выдернул с плечиков куртку-пуховик — сын привез из рейса, — ботинки на меху и зачем-то подушку… Остановился у двери:
— Ты ж гляди! Выходит, это я валялся на траве в лесочке… Тогда на кой ты мне такая нужна…
Хлопнула дверь. Оставшись одна, Дарья заплакала со злости на свою промашку: так по-глупому она попалась…
Неделю Степан жил в лесу у какого-то рыболова. После работы помогал тому распутывать сети, сушить их. Частенько, сидя у костра и глядя на огонь, Степан рассказывал про свою Дарью:
— Она молодая еще… На шесть лет моложе меня. Я стараюсь для семьи, на дома людям крыши ставлю. Она у меня видная: губы красные, щеки румяные, тело блестит… Вот она и бьет копытом, не удержишь… Молодая еще, вот и пустилась во все тяжкие…
Рыболов деликатно улыбнулся:
— Любите вы ее, по всему видно…
— Это вы точно подметили, ваша правда — люблю… Тяжело мне, — Степан умолк, а в голове стучало: «Слабак, слабак».
— А вы не пробовали найти в ней недостатки? Ведь есть же в человеке что-то плохое. Это поднимет вас над нею, даст вам превосходство, и вам станет легче.
— Нет у нее ничего плохого! Нет! Молодая она у меня еще… А может, я сдурел…
При разводе Дарья оправдывалась: мол, всю жизнь он со своими ревностями:
— Ну, шли с мужиком, сели отдохнуть в лесочке… Ну и… Я даже имени его не знаю, да и уехал он… Что ж тут такого! А этот вот кулаками размахался…
Степану показалось, что он и в самом деле сошел с ума…
— Имущество делить будем? — донеслись до мужчины слова секретаря.
— Н-ничего не надо мне! Пусть все ей, — и выскочил из кабинета.
Теперь Степан жил одиноко. Одной старушке на окраине поселка отремонтировал домик, а бабушка переехала к дочке в город. Внучка продала домик Степану, недорого.
Звала его к себе Настя, прозванная Жирафой — худющая, высокая, скуластая, — мол, что ты неприкаянный слоняешься. Настя — бабенка хозяйственная, работала трактористкой и на комбайне умела, был у нее мотоцикл — все умела в доме отремонтировать, слыла женщиной строгих правил, а вот замуж так никто и не позвал. Раза два или три приходил к ней Степан, а потом признался:
— Нет, Настя, ничего у нас не получится, не могу — Дарью люблю… Вот тут эта заноза у меня, — и он показал на грудь слева.
— Не нужен и ты мне, Степа. Мне хоть бы дух мужской в дом, хоть бы папиросу кто выкурил в этих стенах.
Степан лежал в своем холостяцком доме на диване, не зажигая свет — луна освещала просторную комнату — и долго смотрел в потолок. Потом громко сказал:
— На черта мне этот черенок понадобился! Ну на черта-а!
Тамара Юпилайнен.
