Алена очень торопилась. Ей хотелось уйти, пока не вернулась с лекций Зиночка, пока в коридоре общежития было пусто. Она надела коротенькую шубку, серую пуховую шапочку. Пошла и — вернулась: второпях забыла носовой платок. «Не к добру», — шевельнулось где-то в глубине души вера в приметы. «Неужели не придет?» — стучала в голове назойливая мысль. Увидела на аллее мужскую фигуру, угадала: он! Это был ее Рябцев, в сером драповом пальто и пыжиковой шапке.
Познакомились они полгода назад в ДК станкостроительного завода.
— Владик! Ты уже здесь? Я так торопилась… Владик…
В его глазах затаилась настороженность.
— Идем. Ты так дрожишь — озябла что ли? Идем же!
Они сели на скамейку под плотным кустом сирени. Ветер здесь был тише.
Владислав прикрыл Алену полой своего пальто, крепко обнял ее и стал целовать в губы, в мягкие волосы.
— Ты такая сегодня… такая милая и близкая, — шепотом бормотал он. — Ну расскажи мне, как прошел день в институте? Ну скажи что-нибудь, мой Аленький, не молчи…
Алена смотрела на него широко открытыми глазами, ласково гладила его ладони. Внезапно ее пронзила мысль: она ведь шла за этим, она должна сказать…
Вдруг она наклонилась к его плечу и разразилась слезами. Рябцев всполошился: женских слез ему приходилось видеть немало, но он всегда боялся их. Молодой человек растерялся, угадывая в слезах что-то неприятное, грозящее.
— Аленушка… честное слово… что такое, случилось что?
— Я давно хотела тебе сказать… что у нас… будет ребенок…
Рябцеву показалось, что его кто-то швырнул в сторону:
— Как же это? Что же теперь? Ты должна была хотя бы…
— Что?
— Ну-у, хотя бы предупредить, заранее… Мы ведь не договаривались, — лепетал Владислав.
Алена поднялась. Она долго смотрела на него сверху вниз. Рябцев нервничал: ведь надо было что-то сказать девушке.
— В общем-то… ничего страшного не случилось, — пробормотал он. — Садись. Давай поговорим… Я, Леночек мой, тоже думал об этом. Мы еще молодые, и нам еще рано обзаводиться потомством. Я мог бы что-нибудь посоветовать… но ты разобидишься… У меня есть знакомый врач….
В душе Елены кипело негодование: и это ее Владик, ее любимый Владик!.. Что он советует? Но она ответила спокойно:
— Я… подумаю…
Рябцев оживился:
— Жизнь, Аленка, сейчас не очень-то спокойная. Не будем ссориться. Я люблю тебя по-прежнему… и всегда буду любить, — он дышал на ее замершие руки, прижимал их к своей груди. — Зачем нам сейчас ребенок, не понимаю…
Алена молча поднялась и пошла по аллее. Рябцев догнал ее. Сначала молчали, потом он снова что-то говорил о своей любви… Расстались просто и даже тепло — будто ничего не случилось…
Подходя к общежитию, Алена думала об одном: как бы не разреветься при Зиночке. «Но ведь Зиночка все равно узнает рано или поздно… Да и кому еще знать, если не ей — самой близкой подруге?» — мысленно рассуждала девушка.
Они сидели на кровати обнявшись, и Алене показалось, что в эту минуту для нее нет никого ближе и роднее. Зиночка рядом, и она ее понимает.
— Ты его любишь по-прежнему? — мягко спросила подруга.
— Конечно же, люблю… но это какая-то другая любовь…
— Никуда он от тебя не денется, но на уговоры не поддавайся…
Оставшись один, Рябцев долго бродил по парку. Ему казалось, что то, что он услышал от Алены, произошло не с ним. Но чем дольше он вымерял шаги по аллеям, тем быстрее к нему приходило осознание произошедшего. «Как же я мог советовать ей такое? Кто я после этого? Ведь это моя любимая девушка, мой ребенок…»
Рябцев вспомнил свое детство… безотцовщина. Мама одна воспитывала сына. Нет, он не допустит гибели своего ребенка, он же отец!.. Отец! У его ребенка должен быть отец!..
С Зиночкой Алене объясниться оказалось просто. А как сообщить матери в далекий кубанский хутор? С чего начать? Господи, да ведь она с ума сойдет! А годы уже немолодые и сердце слабое, ревматизм. Милая мамочка, прости! Алена живо представила жаркую баню, в которой мама, их неутомимая мама, выводила цыпки на ногах у них, детей, все лето бегавших босиком по пыльным хуторским дорогам.
До боли вдруг почувствовала ласковые мамины руки, заплетавшие ей косы, отжимающие в корыте пеленки младшеньких братьев и сестер… Прости, мама!
На письме так и остались пятнышки — высохшие Аленины слезинки. С ними ушло оно в хутор, в домик с чинарой под окнами… А десять дней спустя приехала мать, худенькая, но энергичная женщина с наметившимися морщинками у глаз… Обнялись. Так и сидели в обнимку, притихшие. И — плакали.
Но век плакать не будешь. Мать и дочь вспомнили много хорошего и улыбнулись друг другу. Житейски мудрая женщина ласково толковала:
— И незачем убиваться! Хватит! Рожать надо, этого все равно не избежишь, ведь не бесплодная какая, не больная… Будет ребеночек — будет и радость в жизни… У меня вас шестеро — все бывало в жизни, а не о чем не жалею… Да и отец должен образумиться, дитя родное, неужели за сердце не щипнет! Даст Бог, и сложится у вас, где любовь, там и семья…
Рябцев с тех пор почти каждый день караулил Алену то у института, то у общежития, надеясь встретить девушку, поговорить с ней, совсем по-другому… Он должен, обязан, он любит ее…
Однажды он встретил Зиночку и узнал, что Алена перевелась на заочное отделение и уехала к родителям в хутор…
На следующий день автобус увозил Владислава из города. И вот он у калитки родительского дома Алены, его Аленки!
На стук вышла сама Алена, накинув на плечи старую мамину шубейку.
— Владик?
— Аленушка! Прости меня, Любимая. Я проклинаю себя за тот совет, что предложил тебе, — он стоял перед девушкой на коленях, осторожно обняв округлившийся живот Алены. — Я люблю тебя… вас… прости…
Девушка теребила пальцами густые волосы Владислава. Она не могла вымолвить ни слова, но лицо ее улыбалось, а по щекам текли счастливые слезы — слезы любви… слезы прощения…
Тамара Юпилайнен.
