Мария то и дело выбегала за калитку к почтовому ящику, боясь пропустить почтальонку. На этот раз Тонька прямо в руки отдала ей письмо, немного постояла, заглядывая через плечо:
— От дочки из города? Чо пишет? Замуж не выскочила?
За любопытство да еще за скорость, с которой Тонька развозила сплетни по поселку, ее прозвали Винтовкой. Постояла Тонька-Винтовка с минуту, видя, что Мария не расположена к разговору, да и подалась дальше.
Хорошо, что Григория дома не было. В кухне Мария прочитала письмо сама. И по прежним она кое о чем догадывалась, но муж ничего не замечал. Спрятав письмо под клеенку, женщина тут же достала и еще несколько раз перечитала, вытирая глаза фартуком и громко сморкаясь.
Тут же ясней ясного черным по белому написано все… Мария всхлипывая, а то и переходя на вой, двигалась от печки к столу, в кладовку, обдумывая, как доложить обо всем мужу. Вытопила баньку и до самого вечера так и не осмелилась сказать…
Григорий вошел в баню с березовым веником в одной руке и с бельем — в другой.
— А вот я тебя веничком свеженьким, — проговорил он, смеясь, хлестнув жену ниже спины. И Мария решилась, без подготовки, глядя на него сверху вниз:
— Дочка-то у нас, Гриш, в положении. Письмо прислала… — и, зная крутой нрав мужа, даже зажмурилась. А приоткрыв глаза, удивилась: ей показалось, что Григорий даже выше ростом стал. Со всего маху плюхнулся на лавку, в баньке даже ухнуло. Несколько минут сидел молча.
— А муж есть? — спросил больше для порядка. Мария промолчала. Кое-как помылись.
А дома Григорий достал поллитровку, налил стакан и залпом выпил, чего с ним никогда не было. Кое-как закусил — налил второй:
— Ну, за здоровьице… — выпил всю бутылку.
Еще больше помрачнел. Бесцельно побродил по комнатам, «врубил» магнитофон, лег на диван и молча неподвижно лежал несколько минут, прикрыв глаза. Мария от шума и звона ушла на кухню, забилась в угол. Дальше Григорий совсем одурел: забегал по комнате, выкрикивая ругательные слова:
— Твоя наука! Ты от всего оберегала! Дождалась? Радуйся! Сам без образования, думал, дочка институт закончит… Зако-он-чила, инсти-т-ту-ут! Такой институт у нас на рынке… торгуй тряпками… и диплом выдадут. Куда глаза девать будем?
— Не у нас одн… — попробовала вставить слово Мария.
— Я т-тебе пок-кажу — «не у нас одних»! Ты ее из платья — в платье, цепочки, кулончики, мини, бикини… Садись пиши, чтоб на глаза не появлялась. Где нажила — там и живи. А приедет — все наряды порублю и убью обеих. Убь-ю-у! Прикончу!
Вконец озверев, Григорий схватил свое охотничье ружье со стены и выстрелил по старому гардеробу. Зазвенело зеркальце, когда-то прибитое к дверке дочкой… А когда дым рассеялся, Григория уже не было в комнате. Дрожащими руками Мария собрала осколки и обнаружили дырки на своем праздничном шифоновом платье и на выходном костюме Григория…
Две ночи не ночевал Григорий дома: ни на жену, ни на двор не мог смотреть. Первую ночь провел в общежитии у командированных, на вторую подался в соседний поселок, там жил его армейский друг. Дружка Григорий застал за работой: тот готовился резать поросенка. Вдвоем освежевали кабанчика, поджарили печенки, сели за стол…
— Первому тебе, Вася, говорю… Ну да скоро все узнают, шила в мешке не утаишь… Та же Тонька-Винтовка разнесет повсюду… Вот оно как…
Сидели, курили. В доме у Василия прибрано, уютно. Жена ушла к соседям, понесла свежатинки…
— Не то обидно, Вася, что не доучилась, а почему не доучилась? Способности есть, денег достаточно — учись! Так ведь не учиться, работать — гулять! Э-э-х! — Григорий ударил кулаком по столу.
— Обманул паразит какой-то… Видно, обещал жениться, а потом… — осторожно вставил Василий.
— Обманул? Ты мне этого не говори! Маньку мою не обманули, Верку твою не обманули? А ведь поглупее нынешних были, — Григорий забегал по комнате. — Раньше попробуй такое… А теперь жена — «не у нас одних», стыда нет, выдержки не имеют!
— Ладно, ладно, — стал успокаивать Василий, а потом неожиданно для себя: — А чего ты орешь? Согласен я — непорядок это. А сам-то ты хорош? О ребенке подумал? Дите чем виновато? Дедом скоро станешь — человек же будет!
Григорий заерзал на стуле, закурил и тут же смял сигарету. Василий продолжал:
— Родной отец бросил, родной дед прогнал… А как же люди тогда к нему? Вот тебе и человек получится… Ты ж не баба — от сплетен не засохнешь. А вот о человечке этом подумать стоит…
Легли спать. Вспомнилось Григорию деревенское детство. Среди его сверстников выделялся Славка. Его мать родила в девках, поэтому рос он без отца. Мать работала с утра до ночи, а Славку выходил старый дед. Когда деду надо было куда-нибудь идти, он не мог тащить Славку на своих слабых руках, а сажал его в плетеный короб, закидывал себе за спину, и только Славкина головенка покачивалась позади седой кудлатой головы деда. Так и пристало к Славке прозвище «коробок». Вспомнил Григорий, как дразнили Славку, унижали, каждый норовил обидеть… А теперь этот Славка летчик, где-то на Севере летает…
Около дома Григорий посидел на лавочке, покурил. Не глядя на Марию, колотившую пойло теленку, прошмыгнул в дом, взял из комода пачку денег, большую часть отсчитал себе в карман. По пути в гараж встретил своего напарника-тракториста:
— Заводи трактор, в район надо, за покупкой! — попросил Григорий.
Выбирали шифоньер вместе, приглядывались к ценам, заглядывали вовнутрь. Остановились на полированном красавце о двух зеркалах, двух дверцах, множеством полок и ящичков. «Берем», — решил Григорий. Когда дома установили шифоньер на место, Григорий увидел: вся комната отражается в зеркалах, она стала светлей, просторней, ведь в них — и окна в ажурных занавесках, освещенные солнцем. Подошел к Марии, взял за руку, подвел к зеркалу, вынул из-за пазухи сверток:
— На, носи на здоровье…
Мария, не веря своим глазам, развернула сверток, из него выскользнуло яркое шелковое платье. Тут же надела его, подошла к зеркалу, погладила полировку.
— Какая ты у меня еще молодая… и красивая… Я, это… давно думал сменить старый гардероб, он некрасивый… весь вид в доме портил… да и барахла поднакопилось, — походив по комнатам, поглядывая на покупку и любуясь женой, Григорий взволнованно заговорил:
— Ты, Мань, того… Пиши дочке, пусть едет… Или лучше телеграмму пошли… Оно ведь рассудить — ребенок ничем не виноват. Раз батька бросил, так, значит, и деду не нужен? — помолчал немного. — Хотя нет, конечно, дочке моего отцовского оправдания… А ребенка в обиду не дам, — снова подошел к шифоньеру:
— Теперь барахла прибавится, человек же будет!..
У Марии повлажнели глаза, она молча прижалась к мужу. Отстранив тихонько жену, Григорий махнул рукой и, не пообедав, уехал в гараж: несмотря на выходной, ему надо было скорее занять себя работой…
Тамара Юпилайнен.
