Вдалеке сухим ветром дышит фермерское поле, а совсем рядышком – речка. На реке своя жизнь. Цапля то на теплой мелкоте стоит, то, с достоинством переставляя свои длинные ноги, прячется в камыши. То, снова появившись, горделиво шагает к кустарнику. Совсем не боится Вани. Только нет-нет, да и глянет на него: что ты за чудо такое, что поделываешь здесь, на безлюдье?
Ванюшка на цаплю не смотрит. Другие думы живут в его сознании. Рядом с фермерским полем огороженная тополями большая дорога. Она как магнит притягивает взгляд. Бегут и бегут мимо станицы пропахшие бензиновым духом машины. Сухая пыль серым туманом стоит в полуденном отцветшем небе. Малыш глядит в прокаленную солнцем даль. Вон в дрожащей голубизне забелела косынка. Ближе, ближе плывет она в застойном воздухе.
Сердце мальчика замерло в сладкой тревоге, привстал он на цыпочки, силится угадать, кто там неспешной походкой идет к станице…
Мама снилась Ванюшке почти каждую ночь. И видел он ее почти такой, как на цветной фотографии, висящей на стене в бабушкиной комнате: лицо веселое, на голове белый венок, и платье тоже белое, словно сшитое из майских яблоневых лепестков. А в руках у мамы огромный букет роз, пламенеющих багряным цветом. Это отец ей букет подарил. Лицо у отца счастливое, он обнимает маму за плечи и, кажется, что цветы смеются, как смеется мама, как смеется папа.
Чудной сказкой живет в сознании ребенка фотография. Глядит он на нее и наглядеться не может. Жаль только, что смеха мамы и отца наяву никогда не слыхал. Затаилась мамина радость. В живых днях, которые уже ясно помнит Ванюша, тяжелая тревога давила на стены бабушкиного дома. По ночам, когда черные тени подкрадывались к окнам, из комнаты родителей слышался крик отца и резкий голос матери. К полуночи все затихало. Однажды он так и уснул, не дождавшись тишины. А утром отец стал собирать в чемодан свои вещи. Ванюша сердцем учуял тревогу, обнял отца за шею. Мать стала кричать, стараясь разжать его руки, крепко стиснутые на отцовской шее. Глаза у матери были злые, упрямые. Но, когда отец поцеловал Ванюшу в мокрую щеку и вышел из дома, мать заплакала.
Бабушка была рядом. Она все видела, но лицо ее оставалось спокойным. Ни слезинки в глазах. Только глянула с укоризной на дочь и головой покачала:
– Ты не думай, что я за него заступаюсь! Не думай! Я тебе не раз говорила: в семье один меньшим должен быть. Тогда лад будет и покой… А теперь, что плакать…
– Меньшим?! – воскликнула мать. – Я тоже человек. У меня своя гордость есть!
– На гордости, дочка, далеко не уедешь, – вздохнула бабушка, – мужу покорность нужна. Правый он или виноватый, а ты стерпи, под горячую руку норов свой не показывай… Я долгую жизнь прожила, я тебе от сердца говорю…
– Мне надоели твои нраво-учения! Надоели! – разволновалась мама. – Ты мне всегда жить мешала. Уеду! Уеду! Не могу я так жить дальше.
– Бог тебе судья, – устало махнула рукой бабушка и не стала больше спорить.
Мать через неделю и правда уехала, даже не попрощавшись с сыном. Бабушка обняла крепко Ванюшку, заглянула в глаза, которые полны были слез, погладила волосы теплой ладонью и дрожащим голосом произнесла:
– Ничего, внук, ничего! Проживем! Ты у меня вон какой молодец! – и улыбнулась.
Лучики-морщинки сбежались к глазам. С бабушкой Ванюшке хорошо. Она еще совсем не старая. Голова повязана белой косынкой, а косынку снимет – волосы, словно золой присыпаны. Сядет у окна и расчесывает их гребешком. А сама все глядит, глядит на улицу. Она тоже ждет маму, но Ванюшке ничего об этом не говорит. И он молчит, ни о чем не спрашивает. Только глядит по утрам на фотографию, ловит застывшую мамину улыбку. Шепчет сам себе тихонько: «Мама, где ты? Где ты, моя мама?.. Может вы сегодня приедете? Я вам много цветов нарву. У бабушки в палисаднике роз полным-полно! А то скоро они завянут. Приезжайте!»
В. Тарасова, ст. Крыловская.
