Было обычное утро. Взрослые торопились на работу, дети бежали в школу. У школьных ворот стояли две женщины: тетя Лиза и тетя Дуся. Одна уже много лет работала в школе техслужащей, а другая — дворничихой. Ребята шли и шли, обгоняя друг друга, торопясь до звонка в класс…
Степенно, не спеша прошли юноши из 11 «Б».
— Пошли наши мальчишки, выпускники! — любуясь парнями, проговорила тетя Лиза. — И когда выросли? Давно ли, пострелята, дергали девчонок за косички? Помню…
Дуся фыркнула сердито:
— «Мальчишки», «детишечки»! Фулюганы они! Как есть — все фулюганы! Слава тебе, господи, звонок на урок звенит, хоть сорок минут тишина будет. Глаза мне они намозолили. Туда-сюда, то в буфет, то в туалет…
— А ты все-таки не обзывай. Откуда у тебя эта злость? Они же дети! — строго сказала тетя Лиза. — Что у тебя за привычка? Хулиганы, бандиты…
Мимо прошел Валерка, дожевывая на ходу булку. Дуся сердито взглянула на него, а тот скорчил ей гримасу. Дворничиха замахнулась на него:
— Иди, иди, оболтус проклятый!
Пробежали, не обращая внимания на женщин и поглядывая на часы, Витька с Вовкой из 9 «А». Остановился и вежливо поздоровался Костя Костромин. Тетя Лиза откликнулась ласково:
— Здравствуй, мило-ок!
И тут же набросилась на Кольку Соколова, шестиклассника, который плелся последним:
— А ты что это с прохладцей шагаешь? А ну прибавь шагу!
— Да… бабушка, — пробормотал Колька, — заставила всю яичницу съесть и с собой вот завернула бутерброды. Возьми, теть Лиз, меня же сейчас ребята засмеют, и так Пухляшом называют, — он сунул на ходу женщине сверток в карман халата.
— А пустышку на бутылочку бабушка не положила? Да еще памперсы? — ехидно спросила тетя Дуся.
Колька посмотрел на нее с обидой. На тротуаре показался взъерошенный, вечно опаздывающий Санька Белов.
— Отдай вон Саньке, — посоветовала Лиза. — Этот завсегда голодный, не откажется, — и, повернувшись к Дусе, проговорила: — Жалко мальчонку, в чем душа теплится? Худющий! Мать не просыхает от водки, отец сидит… Достается ему, только в школе и поест, бежит сюда, как на праздник. А ласковый… Она проводила взглядом мальчишек, и женщины видели, как Колька отдал Саньке бутерброды и как тот жадно откусывал на ходу хлеб с колбасой…
— Детство-о! — сказала тетя Лиза со вздохом. Двор опустел, и разговор продолжился.
— Хороший мальчик у Костроминой…
— У новенькой? Англичанки, кажись?
— У новой. Вежливый, аккуратный, чувствуется воспитание. Мы с ним как-то побеседовали — занятно рассуждает: «Мне, говорит, тетя Лиза, тут жить, учиться, а маме работать. Ну подрались, так это они на «новенького», испытание провели. Я не в обиде, я должен с ними наладить отношения». А ведь, Дуся, без отца растет, в катастрофе погиб папаша…
— Видела, как они его вчера колошматили, — злорадно заключила Дуся.
Помолчали, повздыхали. Лиза продолжала:
— А толку, что Валерка у отца на глазах? Придет отец из гаража, мать нажалуется — папочка вздует Валерку. А от битья добра не жди… Отец вздует, ты вот «хулиганом» погоняешь, а он грубеет, обозляется, истинный волчонок… Не-ет, с ними надо по-хорошему, с любовью. Ведь на то они и дети, каждый — личность! Уважать надо! — заключила Лиза.
— Личность… Фулюган он и есть фулюган! И какие с ними могут быть разговоры? Ли-ичность! — она сплюнула на асфальт и демонстративно растерла метлой. Повернулась уходить, а тетя Лиза покачала головой и проговорила ей вслед:
— Эх, Дуся, душа у тебя грубая, черствая! Не любишь ты детей! Как же так можно жить? Сидела бы на пенсии…
Т. Юпилайнен, ст. Крыловская.
