В ту декабрьскую ночь Степан Петрович спал плохо. Он то ворочался с боку на бок, то сидел на кровати, свесив ноги и глядя в темноту, хотя накануне выпил таблетку снотворного. Поднялся рано, сделал свою стариковскую зарядку — несколько приседаний и пробежек по своей малогабаритной комнате от двери до окна. Затем он долго и начисто брился, освежил себя одеколоном. Чтобы взбодриться, выпил чашечку кофе с двумя бутербродами. Позавтракав, стал медленно одеваться, тихонько покряхтывая. Долго вертелся у зеркала, примеряя галстуки, которые ему покупала его Лидия. «Старик, конечно, старик, — думал он, видя по ту сторону мутного стекла белое узкое лицо с крупными морщинами на лбу и глубокими складками от носа до губ. — Вот, волосы еще хороши, зубы спереди еще свои… Еще 70 можно дать…» Но Степану Петровичу шел 76-й…
Он вынул из бокала с водой три хризантемы, купленные вчера на рынке, завернул их в целлофан, оделся, защелкнул замком дверь и зашагал на автобусную остановку. Этот путь он проделывал один раз в месяц, тщательно готовясь к встрече… Сидя в автобусе, Степан Петрович никак не мог вспомнить все по порядку, не мог понять, уяснить себе — почему они не могут расстаться без размолвки. В его мозгу в такт колесам стучали лишь ее слова: «Прошу… не беспокоить меня… своими посещениями!..»
— Изумительные хризантемы! Как они смотрятся на фоне морозного окна! — Лидия Николаевна отошла в сторону, любуясь цветами. — Живая акварель, не правда ли? У вас вкус — все по погоде, по времени…Степан Петрович вспомнил, что летом ей нравились ромашки, весной — ландыши, осенью — георгины… Он выкладывал из сумки сервелат, копченый балык, сыр, сок, но у Лидии уже все было готово, стол накрыт, она ждала его. Она журила гостя за неразумную трату денег, а он садился поудобнее на диванчик и благодушно рассматривал ее…
— Не пойму, Лидия Николаевна, из-за какого пустяка мы в прошлый раз повздорили?
— А вы забыли? Ну и память у вас — забывать все неприятное! Может, не помните, к кому пришли? Ну, давайте вспомним… Согласна… За окном гулял ветер, срывался снежок, на подоконнике красовались хризантемы…
Что им вспоминать? Последнюю встречу? А может, всю жизнь? Прожили они вместе тридцать пять лет… И вот уже десятый год в разводе… Первое время после размена квартиры не виделись, знать друг о друге ничего не хотели. Но однажды лицом к лицу сошлись в супермаркете. Растерянно перекинулись несколькими словами. Он пожелал навестить ее — она согласилась, начались их встречи. Что же произошло с ними? Знают ли об этом сами?
Всю свою семейную жизнь Степан и Лидия были неразлучны. Институт окончили разом, на работе вместе — оба преподаватели в гимназии, он английский язык, она — историю — на пенсию ушли разом с чувст-вом выполненного долга: трудились на совесть, принесли пользу не одному поколению молодых людей. В санаторий — вдвоем, на природу за город — с друзьями, с коллективом… Жить бы в согласии… Но она стала замечать, что по ночам он храпит, утром не делает зарядку, до половины дня ходит или валяется на диване в мятом халате, забывал бриться и… ел много. Выпячивая и поглаживая живот — он день ото дня полнел — Степан подходил к холодильнику: не пожевать ли еще чего-нибудь? После резких упреков — Лидия назвала его «кандидатом в Обломовы» — Степан стал замечать, что она очень подчеркнуто, даже фанатично, бережет себя: не ест лишнего, не поспит ни минуты лишней, записалась в группу здоровья, по субботам — в бассейн, по воскресеньям в кино, театр, парикмахерская — через день… Наконец, он прозрел: ведь она хочет понравиться кому-то, а может, уже встречается с кем-то?..
… Детей у них не было. Давно, когда они только начинали жить, ютясь в отдельной комнатке общежития, Лида сделала запрещенный в те годы аборт. Сделала тайно. И неудачно. Они поняли это позже, когда обоим захотелось ребенка. Лечение не помогло, да и до него ли было? Дела институтские, студенческий стройотряд, защита дипломов — начисто вытеснили мысли о семейном устройстве. Презирали накопительство, мещанский уют… И когда приобрели собственную двухкомнатную квартиру, вдруг оказались наедине в двух пустоватых, невеселых комнатах. Решили, что-то изменить: накупили мебели, оклеили стены дорогими обоями, выбрали в салоне несколько картин, появилась хрустальная посуда, керамические вазы… Комнаты стали тесными, но не сделались веселыми, больше походили на музей. Они не сумели обжить их, не знали, как жить вдвоем. Их некому было соединять…
И они разошлись. А разойдясь, стали встречаться, желая понять, осмыслить прожитые, ушедшие в небытие годы… И с тех пор называли друг друга по имени и отчеству и на «вы», подчеркивая, что они всего-навсего знакомые, а то и чужие люди…
— Я вам напомню, — прервала молчание Лидия Николаевна. — Вы упрекнули меня однажды, что наш коллега Владислав Васильевич Болдин, историк, был всегда внимателен ко мне, помогал снять пальто — чего никогда не делали вы, — оскорбили его, назвав прилюдно моим воздыхателем. Он мне в отцы годился, был моим наставником, я многому научилась у него, посещая его уроки.
— Но вы же так рыдали у его гроба, это все заметили, — не унимался Степан Петрович. Они надолго замолчали. Пили чай с брусничным джемом. Лидия Николаевна в который раз подумала, как она одинока, как плохо, что нет у них ребенка.
— А почему вы меня тогда не отговорили от аборта? — снова заговорила женщина. — Вы же муж. Вам было все равно, вокруг вас много студенточек увивалось, не до меня…
— Вы же во всем слушались свою старшую сестру Веру. Она хоть и сама нарожала троих не пойми от кого, но над вами была «командиркой» — так ее называла ваша мама. Лидия помнила, как Вера уговорила юную сестрицу сделать аборт, акушерку нашла, денег дала… «Какой ребенок! Какие пеленки… Ты станешь домохозяйкой, прислугой… Разве он муж? Он боксер, — Степан ходил в секцию бокса, — стань независимой личностью, тогда», — стрекотала сестра. «Независимой личностью» она стала и что? Давно умерла Вера, растут ее внуки и называют Лидию бабушкой…
— А вы никогда не были мужем, вы играли роль мужа. Все — игра! Что у нас было общего? Я и в театр вас «на поводке» тянула, мы разные! Раз-ны-е!
— Как вы смеете! Замолчите! Я приехал к вам отдохнуть, утешить вас… Сию минуту, немедленно ухожу… — Степан Петрович идет в прихожую, шаркая тапочками, натягивает ботинки, берет в руки шапку.
— Не понимаю… Хочу по — хорошему, стараюсь… Одиноки ведь, кому нужны? И каждый раз оскорбления. Зачем прожили столько лет, зачем разошлись, зачем встречаемся? — скорее самому себе говорил Степан Петрович. Он щелкает замком на двери, поворачивается, чтобы сказать «до свидания», но понимает, видя прямую укутанную шалью спину, сжатые губы, неподвижное лицо, что самое уместное слово…
— Прощайте!.. — уже на лестничной площадке он слышит хрипловатый голос Лидии:
— Прошу не беспокоить меня… своими посещениями, товарищ Аникин…
Вернувшись к окну, Лидия Николаевна видит его сгорбленную фигуру, пересекающую двор в потоке снежинок. В руках у него шапка. «Простудится ведь», — думает женщина. И словно услышав ее, Степан Петрович надевает шапку и ускоряет шаг…
… Склонив голову на подушку дивана, Лидия громко плачет. Сквозь радугу слез она видит подвальную каморку: запах спирта, клочья грязной ваты и … боль… Едва живая пришла домой, а он, ее Степан, спрятал свои глаза: от стыда ли, от состраданья или от равнодушия — но спрятал… Потому и жгут ее все долгие годы глаза акушерки… Ясно: он не для нее был рожден. Но теперь он у нее — один и она у него — одна. И оба одиноки. Надо дожить свое время вместе. Она же любит его, пусть как-то по-особенному, больше жалея, но любит. Это правда, правда… Лидия Николаевна плачет громче, надрывнее, до изнеможения, а затем долго и неподвижно лежит в комнатной немоте облегченно печальная…
— Он придет… Он будет ходить, пока я живу… А умру — он придет на могилу. Я промолчу, а он заплачет. Он будет приходить и плакать.., — шептали ее губы. — Зачем ему жить без нее?
Т. Юпилайнен.
